День памяти и скорби

19 января 1943г в станице Марьянской фашисты убили 31 человека – женщин, стариков, детей.

Их расстреливали, рубили шашками, ещё живыми бросали в полынью под лёд…

 

Подборка стихов о звертвах фашистов.

 

Я это видел

Илья Сельвинский

(отрывок)

Можно не слушать народных сказаний,

Не верить газетным столбцам,

Но я это видел.

Своими глазами.

Понимаете?

Видел. Сам.

Вот тут дорога.

А там вон — взгорье.

Меж нами вот этак — ров.

Из этого рва поднимается горе.

Горе без берегов.

Нет! Об этом нельзя словами…

Тут надо рычать! Рыдать!

Семь тысяч расстрелянных в мёрзлой яме,

Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.

Может быть, партизаны?

Нет. Вот лежит лопоухий Колька —

Ему одиннадцать лет.

Тут вся родня его.

Хутор «Весёлый».

Весь «Самострой» — сто двадцать дворов

Ближние станции, ближние сёла —

Все заложников выслали в ров.

Лежат, сидят, всползают на бруствер.

У каждого жест. Удивительно свой!

Зима в мертвеце заморозила чувство,

С которым смерть принимал живой,

И трупы бредят, грозят, ненавидят…

Как митинг, шумит эта мертвая тишь.

В каком бы их ни свалило виде —

Глазами, оскалом, шеей, плечами

Они пререкаются с палачами,

Они восклицают: «Не победишь!»…

Ров… Поэмой ли скажешь о нём?

Семь тысяч трупов.

Семиты… Славяне… Да!

Об этом нельзя словами. Огнём! Только огнём!

 

Строки гнева

Алексей Сурков

«Красная звезда», 30 марта 1943 года.

(отрывок)

Голубизна небес над полем белым.

Кристаллы льда алмазами горят.

Фельдфебель немец поднял парабеллум

И всю обойму выстрелил подряд.

 

Подул на пальцы и помедлил малость.

И побежал — тяжёл, широк в шагу.

Застреленная женщина осталась

Стыть на морозном, искристом снегу.

 

И будто день стал строже и суровей.

И, будто снег расплавив до земли,

В февральский полдень пятна русской крови

Багровой розой гнева расцвели…

 

 

Не забудем, не простим!

Вас.Лебедев-Қумач.

«Известия», 10 сентября 1944 года

 

Каждый из тех, кого немец убил,

Был нашим братом, — страдал и любил,

Так же, как мы, улыбался весне,

Милые образы видел во сне.

С лаской глядел он на малых детей,

Счастья хотел для себя и людей,

Так же, как я, или так же, как ты,

Песни певал и любил он цветы...

 

Столько изведал смертельной тоски

Каждый, кто пал от немецкой руки!

Только подумай, как мучился он,

Сколько вложил он в последний свой стон!

Разве мы можем об этом забыть?

Разве мы можем спокойными быть?

Слёзы убитых — напомнит роса,

Ветер повторит нам их голоса.

 

Слышишь, как стонет от пытки старик?..

Слышишь ребячий заглушенный крик?..

Слышишь, как девушки плачут в ночи?..

Видишь, как корчатся трупы в печи?..

Вспомни, солдат, на немецкой земле

Детские кости и череп в золе,

Вспомни — и крикни всем сердцем своим:

— Нет, не забудем мы! Нет, не простим!

 

 

УБИТЫЙ МАЛЬЧИК
Дмитрий Кедрин,1942

Над просёлочной дорогой

Пролетали самолеты...

Мальчуган лежит у стога,

Точно птенчик желторотый.

 

Не успел малыш на крыльях

Разглядеть кресты паучьи.

Дали очередь — и взмыли

Вражьи лётчики за тучи...

Всё равно от нашей мести

Не уйдёт бандит крылатый!

Он погибнет, даже если

В щель забьётся от расплаты,

 

В полдень, в жаркую погоду

Он воды испить захочет,

Но в источнике не воду —

Кровь увидит вражий лётчик.

 

Слыша, как в печи горячей

Завывает зимний ветер,

Он решит, что это плачут

Им расстрелянные дети.

 

А когда, придя сторонкой,

Сядет смерть к нему на ложе,—

На убитого ребёнка

Будет эта смерть похожа!

 

ВАРВАРСТВО

Муса Джалиль

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили, а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришёл хмельной майор и медными глазами

Окинул обречённых… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землёю,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжёлый.

Детей внезапно охватил испуг,—

Прижались к матерям, цепляясь за подолы.

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребёнок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Ещё не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Всё понял, понял всё малютка.

— Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! —

Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

— Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждёшь? —

И хочет вырваться из рук ребёнок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож.

— Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнёшь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.—

И он закрыл глаза. И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой,

О, сколько слёз, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей…

 

ЧУЛОЧКИ

Муса Джалиль

Их расстреляли на рассвете

Когда еще белела мгла,

Там были женщины и дети

И эта девочка была.

Сперва велели им раздеться,

Затем к обрыву стать спиной,

И вдруг раздался голос детский

Наивный, чистый и живой:

-Чулочки тоже снять мне, дядя?

Не упрекая, не браня,

Смотрели прямо в душу глядя

Трёхлетней девочки глаза.

"Чулочки тоже?"

И смятеньем эсесовец объят.

Рука сама собой в волнении

Вдруг опускает автомат.

И снова скован взглядом детским,

И кажется, что в землю врос.

"Глаза, как у моей Утины" -

В смятеньи смутном произнёс,

Овеянный невольной дрожью.

Нет! Он убить её не сможет,

Но дал он очередь спеша…

Упала девочка в чулочках.

Снять не успела, не смогла.

Солдат, солдат, а если б дочка

Твоя вот здесь бы так легла,

И это маленькое сердце

Пробито пулею твоей.

Ты человек не просто немец,

Ты страшный зверь среди людей.

Шагал эсесовец упрямо,

Шагал, не подымая глаз.

Впервые может эта дума

В сознании отравленном зажглась,

И снова взгляд светился детский,

И снова слышится опять,

И не забудется навеки

"ЧУЛОЧКИ, ДЯДЯ, ТОЖЕ СНЯТЬ?"